Микул искал дочь три дня. Она ушла за ягодами и не вернулась. Он обошёл весь лес вокруг — следов нет, голоса нет, ничего.
На четвёртый день он увидел тропу.
Широкая тропа, хорошо вытоптанная — но не людьми. По обе стороны — поломанные ветки на высоте человеческой груди, а местами выше. Следы были — огромные, медвежьи. Но шли они как-то странно: не вразвалку, как обычно у медведя, а ровно, двумя рядами — почти как у людей, когда идут толпой.
Охотник подумал. Лучшего следа всё равно не было. Пошёл по тропе.
Шёл долго. Лес становился гуще, потом вдруг расступился — и он увидел деревню. Настоящую деревню: избы, огороды, дым из труб. Только жители были медведями. Они ходили на двух ногах, носили грубую одежду из мха и коры, разговаривали — не рычали, именно разговаривали, только слов Микул не понимал.
Посреди деревни сидела его дочь. Живая, здоровая, плела что-то из прутьев. Медвежата вились рядом.
Микул хотел закричать, броситься к ней — но удержался. Огляделся.
Подошёл к дочери тихо. Та увидела его и побледнела:
— Папа... уходи. Они тебя не тронут, пока ты ведёшь себя спокойно. Но нельзя шуметь.
— Ты живая? — прошептал он.
— Живая. Я заблудилась, они нашли меня и привели сюда. Не обидели.
— Я заберу тебя.
— Надо спросить у старшего.
Старший медведь — седой, огромный, с умными глазами — сидел у большой избы. Микул подошёл и поклонился. Сказал жестами и несколькими словами, которые, кажется, медведь понял: это моя дочь, позволь взять её домой.
Медведь долго молчал. Потом кивнул.
Отец и дочь шли домой по той же тропе. Дочь оглядывалась.
— Они хорошие, — сказала она. — Просто другие.
— Знаю, — сказал Микул. — Лес большой. Всем в нём нужно место.